Неточные совпадения
Молча с Грушницким спустились мы с горы и
прошли по бульвару, мимо окон
дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня
за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из того
дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли и чего-то ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал
за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что тот догонял его, весь запыхавшись.
Проходя по комнате, он заденет то ногой, то боком
за стол,
за стул, не всегда попадает прямо в отворенную половину двери, а ударится плечом о другую, и обругает при этом обе половинки, или хозяина
дома, или плотника, который их делал.
И видится ему большая темная, освещенная сальной свечкой гостиная в родительском
доме, сидящая
за круглым столом покойная мать и ее гости: они шьют молча; отец
ходит молча. Настоящее и прошлое слились и перемешались.
Может быть, Илюша уж давно замечает и понимает, что говорят и делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и знает, что
ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе к чаю, от чая к обеду; что родитель и не вздумает никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать
за упущение, а подай-ко ему не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и поставит вверх дном весь
дом.
Акулины уже не было в
доме. Анисья — и на кухне, и на огороде, и
за птицами
ходит, и полы моет, и стирает; она не управится одна, и Агафья Матвеевна, волей-неволей, сама работает на кухне: она толчет, сеет и трет мало, потому что мало выходит кофе, корицы и миндалю, а о кружевах она забыла и думать. Теперь ей чаще приходится крошить лук, тереть хрен и тому подобные пряности. В лице у ней лежит глубокое уныние.
Он учился всем существующим и давно не существующим правам,
прошел курс и практического судопроизводства, а когда, по случаю какой-то покражи в
доме, понадобилось написать бумагу в полицию, он взял лист бумаги, перо, думал, думал, да и послал
за писарем.
— Я не шучу, право так! — сказала она покойно. — Я нарочно забыла
дома браслет, a ma tante просила меня
сходить в магазин. Ты ни
за что не выдумаешь этого! — прибавила она с гордостью, как будто дело сделала.
— Мы с ним большие друзья. Я очень хорошо знаю его. Прошлую зиму, вскоре после того… как вы у нас были, — сказала она с виноватою и вместе доверчивою улыбкой, у Долли дети все были в скарлатине, и он зашел к ней как-то. И можете себе представить, — говорила она шопотом. — ему так жалко стало ее, что он остался и стал помогать ей
ходить за детьми. Да; и три недели прожил у них в
доме и как нянька
ходил за детьми.
Дронов с утра исчезал из
дома на улицу, где он властно командовал группой ребятишек,
ходил с ними купаться, водил их в лес
за грибами, посылал в набеги на сады и огороды.
Город уже проснулся, трещит, с недостроенного
дома снимают леса, возвращается с работы пожарная команда, измятые, мокрые гасители огня равнодушно смотрят на людей, которых учат
ходить по земле плечо в плечо друг с другом, из-за угла выехал верхом на пестром коне офицер,
за ним, перерезав дорогу пожарным, громыхая железом, поползли небольшие пушки, явились солдаты в железных шлемах и
прошла небольшая толпа разнообразно одетых людей, впереди ее чернобородый великан нес икону, а рядом с ним подросток тащил на плече, как ружье, палку с национальным флагом.
— А я тут шестой день, — говорил он негромко, как бы подчиняясь тишине
дома. — Замечательно интересно прогулялся по милости начальства, больше пятисот верст
прошел. Песен наслушался — удивительнейших! А отец-то, в это время, — да-а… — Он почесал
за ухом, взглянув на Айно. — Рано он все-таки…
«Сообразно инструкции. После пяти часов
ходил по улице.
Дом с серой крышей, по два окна сбоку; при нем огород. Означенная особа приходила два раза:
за водой раз,
за щепками для плиты два. По наступлении темноты проник взглядом в окно, но ничего не увидел по причине занавески».
Нужно ли вам поэзии, ярких особенностей природы — не
ходите за ними под тропики: рисуйте небо везде, где его увидите, рисуйте с торцовой мостовой Невского проспекта, когда солнце, излив огонь и блеск на крыши
домов, протечет чрез Аничков и Полицейский мосты, медленно опустится
за Чекуши; когда небо как будто задумается ночью, побледнеет на минуту и вдруг вспыхнет опять, как задумывается и человек, ища мысли: по лицу на мгновенье разольется туман, и потом внезапно озарится оно отысканной мыслью.
Только свинья так же неопрятна, как и у нас, и так же неистово чешет бок об угол, как будто хочет своротить весь
дом, да кошка, сидя в палисаднике, среди мирт, преусердно лижет лапу и потом мажет ею себе голову. Мы
прошли мимо
домов, садов, по песчаной дороге, миновали крепость и вышли налево
за город.
Там то же почти, что и в Чуди: длинные, загороженные каменными, массивными заборами улицы с густыми, прекрасными деревьями: так что идешь по аллеям. У ворот
домов стоят жители. Они, кажется, немного перестали бояться нас, видя, что мы ничего худого им не делаем. В городе, при таком большом народонаселении, было живое движение. Много народа толпилось,
ходило взад и вперед; носили тяжести, и довольно большие, особенно женщины. У некоторых были дети
за спиной или
за пазухой.
Она
ходила по
домам и рассказывала, как однажды черт водил ее по мытарствам, как она первоначально приняла его
за странника, но потом догадалась и сразилась с ним.
Однако как я в силах наблюдать
за собой, — подумал он в ту же минуту еще с большим наслаждением, — а они-то решили там, что я с ума
схожу!» Дойдя до своего
дома, он вдруг остановился под внезапным вопросом: «А не надо ль сейчас, теперь же пойти к прокурору и все объявить?» Вопрос он решил, поворотив опять к
дому: «Завтра все вместе!» — прошептал он про себя, и, странно, почти вся радость, все довольство его собою
прошли в один миг.
Вдали на соборных часах пробило половину двенадцатого. Мальчики заспешили и остальной довольно еще длинный путь до жилища штабс-капитана Снегирева
прошли быстро и почти уже не разговаривая.
За двадцать шагов до
дома Коля остановился и велел Смурову пойти вперед и вызвать ему сюда Карамазова.
Пройдя площадь с церковью и длинную улицу с ярко светящимися окнами
домов, Нехлюдов вслед
за проводником вышел на край села в полный мрак.
Пройдя раза два взад и вперед
за углом
дома и попав несколько paз ногою в лужу, Нехлюдов опять подошел к окну девичьей.
А пока глупая надежда слепо шепчет: «Не отчаивайся, не бойся ее суровости: она молода; если бы кто-нибудь и успел предупредить тебя, то разве недавно, чувство не могло упрочиться здесь, в
доме, под десятками наблюдающих
за ней глаз, при этих наростах предрассудков, страхов, старой бабушкиной морали. Погоди, ты вытеснишь впечатление, и тогда…» и т. д. — до тех пор недуг не
пройдет!
С тех пор не стало слышно Райского в
доме; он даже не
ходил на Волгу, пожирая жадно волюмы
за волюмами.
— Надо
сходить за ключом от старого
дома.
У Марфеньки на глазах были слезы. Отчего все изменилось? Отчего Верочка перешла из старого
дома? Где Тит Никоныч? Отчего бабушка не бранит ее, Марфеньку: не сказала даже ни слова
за то, что, вместо недели, она пробыла в гостях две? Не любит больше? Отчего Верочка не
ходит по-прежнему одна по полям и роще? Отчего все такие скучные, не говорят друг с другом, не дразнят ее женихом, как дразнили до отъезда? О чем молчат бабушка и Вера? Что сделалось со всем
домом?
Она сама
ходила, как дикая, по большим, запущенным залам старого
дома, отворяя и затворяя
за собой двери, бросаясь на старинные канапе, наталкиваясь на мебель.
Никогда и ничем не болевший старик вдруг почувствовал, как он говорил, «стеснение в груди». Ему посоветовали
сходить к Захарьину, но, узнав, что
за прием на
дому тот берет двадцать пять рублей, выругался и не пошел.
Библиотека эта по завещанию поступила в музей. И старик Хлудов до седых волос вечера проводил по-молодому, ежедневно
за лукулловскими ужинами в Купеческом клубе, пока в 1882 году не умер скоропостижно по пути из
дома в клуб. Он
ходил обыкновенно в высоких сапогах, в длинном черном сюртуке и всегда в цилиндре.
Он отправился на свои обыкновенные занятия;
за вечерним чаем говорил, что, кажется, совершенно все
прошло, но поутру на другой день сказал, что ему надобно будет несколько времени посидеть
дома.
Отец спросил у меня, куда я
ходил, и, выслушав внимательно обычный ответ, ограничился тем, что повторил мне приказ ни под каким видом не отлучаться из
дому без его позволения. Приказ был категоричен и очень решителен; ослушаться его я не посмел, но не решался также и обратиться к отцу
за позволением.
Завелось в одном
доме много мышей. Кот забрался в этот
дом и стал ловить мышей. Увидали мыши, что дело плохо, и говорят: «Давайте, мыши, не будем больше
сходить с потолка, а сюда к нам коту не добраться!» Как перестали мыши
сходить вниз, кот и задумал, как бы их перехитрить. Уцепился он одной лапой
за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна мышь выглянула на него, да и говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и то не подойду».
Вино и чай, кабак и трактир — две постоянные страсти русского слуги; для них он крадет, для них он беден, из-за них он выносит гонения, наказания и покидает семью в нищете. Ничего нет легче, как с высоты трезвого опьянения патера Метью осуждать пьянство и, сидя
за чайным столом, удивляться, для чего слуги
ходят пить чай в трактир, а не пьют его
дома, несмотря на то что
дома дешевле.
Надоело мне дожидаться их в нечистой комнате станционного смотрителя. Я вышел
за ворота и стал
ходить перед
домом. Это была первая прогулка без солдата после девятимесячного заключения.
Мортье действительно дал комнату в генерал-губернаторском
доме и велел нас снабдить съестными припасами; его метрдотель прислал даже вина. Так
прошло несколько дней, после которых в четыре часа утра Мортье прислал
за моим отцом адъютанта и отправил его в Кремль.
Белинский был очень застенчив и вообще терялся в незнакомом обществе или в очень многочисленном; он знал это и, желая скрыть, делал пресмешные вещи. К. уговорил его ехать к одной даме; по мере приближения к ее
дому Белинский все становился мрачнее, спрашивал, нельзя ли ехать в другой день, говорил о головной боли. К., зная его, не принимал никаких отговорок. Когда они приехали, Белинский,
сходя с саней, пустился было бежать, но К. поймал его
за шинель и повел представлять даме.
Глядя на какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры
дом в узком, темном переулке, трудно представить себе, сколько в продолжение ста лет
сошло по стоптанным каменным ступенькам его лестницы молодых парней с котомкой
за плечами, с всевозможными сувенирами из волос и сорванных цветов в котомке, благословляемых на путь слезами матери и сестер… и пошли в мир, оставленные на одни свои силы, и сделались известными мужами науки, знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами.
Надобно заметить, что эти вдовы еще незамужними, лет сорок, пятьдесят тому назад, были прибежны к
дому княгини и княжны Мещерской и с тех пор знали моего отца; что в этот промежуток между молодым шатаньем и старым кочевьем они лет двадцать бранились с мужьями, удерживали их от пьянства,
ходили за ними в параличе и снесли их на кладбище.
Сверх дня рождения, именин и других праздников, самый торжественный сбор родственников и близких в
доме княжны был накануне Нового года. Княжна в этот день поднимала Иверскую божию матерь. С пением носили монахи и священники образ по всем комнатам. Княжна первая, крестясь,
проходила под него,
за ней все гости, слуги, служанки, старики, дети. После этого все поздравляли ее с наступающим Новым годом и дарили ей всякие безделицы, как дарят детям. Она ими играла несколько дней, потом сама раздаривала.
До двух часов, когда сели обедать, все было тихо, но
за обедом вдруг оказалось, что мальчиков нет
дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику — там их не было. Послали в деревню — и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью опять
ходили в деревню, искали,
ходили с фонарями на реку. Боже, какая поднялась суматоха!
В
доме Бетленга жили шумно и весело, в нем было много красивых барынь, к ним
ходили офицеры, студенты, всегда там смеялись, кричали и пели, играла музыка. И самое лицо
дома было веселое, стекла окон блестели ясно, зелень цветов
за ними была разнообразно ярка. Дедушка не любил этот
дом.
Население здесь перебивается кое-как, но оно тем не менее все-таки каждый день пьет чай, курит турецкий табак,
ходит в вольном платье, платит
за квартиры; оно покупает
дома у крестьян, отъезжающих на материк, и строит новые.
Вне
дома они
ходят в европейском платье, говорят по-русски очень хорошо; бывая в консульстве, я нередко заставал их
за русскими или французскими книжками; книг у них полон шкап.
Вот и сижу, а невтерпеж станет, так тайком да крадучись мимо
дома ее по улице и
хожу или
за углом где прячусь.
Ипполит вышел. Князю не для чего было просить кого-нибудь шпионить, если бы даже он был и способен на это. Приказание ему Аглаи сидеть
дома теперь почти объяснялось: может быть, она хотела
за ним зайти. Правда, может быть, она именно не хотела, чтоб он туда попал, а потому и велела ему
дома сидеть… Могло быть и это. Голова его кружилась; вся комната
ходила кругом. Он лег на диван и закрыл глаза.
— Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам
ходить; в красноречие пустился и всё высоким слогом с детьми
дома говорит. Пред мировыми судьями пять дней тому назад говорил. И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила, и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней, всё ее достояние, себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида,
за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать…
В церкви,
пройдя кое-как сквозь толпу, при беспрерывном шепоте и восклицаниях публики, под руководством Келлера, бросавшего направо и налево грозные взгляды, князь скрылся на время в алтаре, а Келлер отправился
за невестой, где у крыльца
дома Дарьи Алексеевны нашел толпу не только вдвое или втрое погуще, чем у князя, но даже, может быть, и втрое поразвязнее.
Избавившись от дочери, Нагибин повел жизнь совершенно отшельническую. Из
дому он выходил только ранним утром, чтобы
сходить за провизией. Его скупость росла, кажется, по часам. Дело дошло до того, что он перестал покупать провизию в лавках, а заходил в обжорный ряд и там на несколько копеек выторговывал себе печенки, вареную баранью голову или самую дешевую соленую рыбу. Даже торговки из обжорного ряда удивлялись отчаянной скупости Нагибина и прозвали его кощеем.
Потом она зарыдала, начала причитать, и старик вежливо вывел ее из комнаты. Галактион присел к письменному столу и схватился
за голову. У него все
ходило ходенем перед глазами, точно шатался весь
дом. Старик вернулся, обошел его неслышными шагами и сел напротив…
В полусорочины Герасим Силыч отправил в
доме канон
за единоумершего, потом все
сходили на кладбище помолиться на могилке усопшего, а после того в работных избах ставлены были поминальные столы для рабочих и для нищей братии, а кроме того, всякий, кому была охота, невозбранно приходил поминать покойника.
Однако в день похорон переломила себя, выстояла в
доме длинное погребение и потом версты две
прошла пешком до кладбища
за гробом.